В этот раз история вращается вокруг трех линий: первая - национальное сокровище, вторая - трогательная история любви, а последняя - рассказ о талантливом писателе, связывающем эти две истории.
Путешествие Кетера
Библейский текст, который мы читаем сегодня в Танахе, очень похож на оригинал, и древние рукописи, например свитки Мертвого моря, служат тому свидетельством. Они тоже написаны на иврите. Если присмотреться, сразу можно заметить несколько различий. Например, в них нет разделения на главы и стихи - оно появилось позднее. Тексты разделены на закрытые и открытые парашиот. Танах, который сегодня изучают во всем мире, основан на тексте, называемом масоретским. Этот Танах был написан в Тверии группой еврейских мудрецов, стремившихся создать единый текст, который стал бы основой для переписывания рукописей. Эта группа работала с VIII по X век. Ее участники добавили знаки и примечания, разъяснявшие, как читать Танах в том виде, в каком он сохранился в переданной им традиции. Отсюда и название «масоретский текст». А тех, кто его записал, называли «масоретами». Они достигли согласия в тех местах, где существовали разночтения, и создали библейский текст, на котором впоследствии основывались все остальные копии Танаха. Этот текст считается наиболее близким к оригиналу и наиболее точным. Речь идет о небольшой группе рукописей того времени. Масореты разработали систему огласовок и знаки кантилляции. Большинство масоретов неизвестны. Самый известный масорет - Аарон бен Моше бен-Ашер, живший в X веке. Именно он создал самую точную рукопись Танаха. Он собственноручно расставил в ней огласовки, отметил знаки кантилляции и внес примечания - малую и большую масору. Вскоре после создания эту рукопись стали называть «Кетер» (по-арабски «тадж», то есть «корона») - как почетное прозвище. В будущем она получит название «Кодекс Алеппо». Создание Кетера стало результатом сотрудничества «софера», писца, выводившего буквы и слова, и «оглашающего» или «масорета», который добавлял знаки огласовок, кантилляции и масоры, вычитывал рукопись и исправлял ошибки писца. Софером Кетера был Шломо бен Буайя. Рассказывают, что он был настолько искусен, что мог держать в руках сразу четыре чернильницы и одним движением пера написать непроизносимое имя Бога. Оглашающим был тот самый Аарон бен Моше бен-Ашер, которого считают последним и самым авторитетным из масоретов.
Кетер был создан для того, чтобы писцы и оглашающие сверяли с ним свои рукописи. Поскольку он должен был служить своего рода справочником, его переплели в книгу, а не оформили в виде свитка, чтобы его можно было листать, не утруждая себя разматыванием пергамента. На полях страниц бен-Ашер оставил тысячи крошечных примечаний. После завершения работы Кетер около ста лет оставался у Аарона бен-Ашера и его наследников. В начале XI века Кетер приобрел один из богатейших караимов, Исраэль бен Симха из Басры, и передал его караимской общине Иерусалима. Кетер хранился в караимской синагоге в Иерусалиме. В три паломнических праздника - Песах, Шавуот и Суккот - его показывали всем еврейским общинам, а в остальное время он хранился под печатью, и лишь раввины могли по особому разрешению ознакомиться с ним.
В 1099 году крестоносцы захватили Иерусалим, устроили чудовищную резню среди жителей, разрушили синагоги, сожгли большинство свитков Торы, многих членов еврейской общины убили, а многих взяли в плен. Крестоносцы знали, чего стоит Кетер. Они искали сильную и богатую общину, которая согласилась бы за него заплатить, и отправились в Египет, в город Фустат (сегодня он входит в состав Каира; именно там была обнаружена Каирская гениза). Когда весть об этом дошла до города, там собрали деньги «для выкупа свитков Торы и для выкупа людей Божьих, находящихся в плену у злого царства». Сначала выкупили свитки Торы, потом - людей Божьих: людей много, а Кетер только один.
Кетер попал к величайшему законоучителю, Рамбаму. В то время он работал над своим важнейшим трудом, «Мишне Тора», известным также под названием «Яд ха-хазака». Этот труд, написанный около 1175 года, был создан на иврите - в отличие от остальных его сочинений, написанных на арабском. Это систематизированное краткое изложение всего еврейского закона и связанных с ним обычаев. В нем есть глава о правилах написания свитка Торы, и при работе над ней Рамбам воспользовался рукописью Кетера. Он сам свидетельствует об этом («Мишне Тора», «Законы тфилин, мезузы и свитка Торы», 8:4): «И поскольку я видел большие ошибки во всех книгах, которые видел по этим вопросам... чтобы исправить по ним все книги и сверять их с ними, книга, на которую мы опирались в этих вопросах, - известная в Египте книга, содержащая двадцать четыре книги, которая много лет находилась в Иерусалиме, чтобы сверять по ней книги, и на нее все опирались, поскольку ее исправил бен-Ашер и тщательно выверял много лет, исправлял многократно, как ее переписали; на нее я и опирался в свитке Торы, который написал по всем правилам». В этой рукописи он увидел древнейший, полный и наиболее достоверный текст Танаха, по которому сам читал.
Двести лет спустя Давид бар Иегошуа, правнук внука Рамбама, переселился в Алеппо вместе с Кетером. Там он встретил древнюю еврейскую общину, существовавшую в городе еще с римских времен. В еврейских источниках этот город называют «Арам-Цова». Именно здесь Кетер впервые получил название, которое носит по сей день: «Кетер Арам-Цова», или «Кодекс Алеппо». Его завернули в ткани, положили в железный ящик, который затем поместили в другой железный ящик, закрепленный в стенном сейфе синагоги «Йоава бен Цруи». Кетер стал сочетанием «Моны Лизы» и Святого Грааля, произведением искусства и религиозной святыней, дорогим украшением и бесценным амулетом. В глазах членов общины святость Кетера превосходила святость свитка Торы в ковчеге. Евреи общины верили, что в день, когда Кетер покинет пределы города, община будет уничтожена. Эта традиция основывалась на предупреждениях, записанных на начальной странице книги: «Святыня Господня, не будет продана и не будет выкуплена во веки веков. Благословен хранящий ее, проклят похитивший ее и проклят заложивший ее!» Мудрец Ицхак Шахибар, член общины, рассказывал о надежной охране Кетера: «Люди общины боялись, что Кетер украдут, поэтому для него выделили большой железный ящик с двумя ключами. Их не вручали одному распорядителю, а только двум состоятельным и уважаемым людям, чтобы ящик не открывался без присутствия обоих и под надзором совета общины». Помимо Кодекса Алеппо существовали еще три кодекса, один из них - «малый Кетер». По-видимому, этот кодекс был написан в Италии в 1341 году ашкеназским писцом. В основном он включает Пятикнижие, «Песнь песней» с комментарием Раши, пять свитков, хафтарот и масоретский мидраш.
Кетер пережил немало погромов. В 1400 году город завоевал монгольский полководец Тимур Ленг. Он устроил резню евреев, синагога была разрушена, но Кетер уцелел. Еврейская община восстановилась. После изгнания евреев из Испании часть изгнанников прибыла в город, и община выросла. Кетер пережил и сильное землетрясение 1822 года, разрушившее большую часть города. Вокруг Кетера сложилось немало легенд. Одна из них гласит, что однажды Кетер вынесли из хранилища - и тут же началась эпидемия. Его выносили только проветрить и в дни трепета, а затем сразу же возвращали в ящики и пещеру.
Из Алеппо — в Мааян-Барух
Об Амноне легко писать, ведь в 78 лет он сам собрал свои воспоминания в книгу. Амнон Шамуш родился в 1929 году в Алеппо, Сирия. По отцу он принадлежал к семье мустаарабов - так называли евреев, родившихся в этих краях, говоривших по-арабски и испытавших влияние арабской культуры. По матери он принадлежал к общине франкос - евреям, потомкам изгнанников из Испании, прибывшим в Алеппо в XVIII веке и жившим там бок о бок с общиной мустаарабов. Когда ему было девять лет, он осиротел: умер его отец. Амнон родился в семье образованных людей. Его брат Ицхак, который был старше его на 17 лет, в 1936 году баллотировался в сирийский парламент как представитель евреев. В том же году, во время беспорядков 1936 года, был убит преподаватель арабской литературы Еврейского университета в Иерусалиме. После этого университет обратился к Ицхаку и попросил его переехать в Иерусалим и занять должность специалиста по арабской литературе. Ицхак Шамуш, поколебавшись, принял предложение, покинул Алеппо и переехал в Эрец-Исраэль. Здесь он преподавал арабскую литературу в Еврейском университете в Иерусалиме. Если бы он остался в Сирии, то был бы избран в сирийский парламент. Смерть отца и отъезд брата в Эрец-Исраэль подтолкнули мать к решению тоже туда переехать. Амнон рассказывал: «Благодаря сертификату, который он получил от университета, я и мама смогли приехать сюда в люкс-классе на корабле из порта Бейрута в порт Тель-Авива, который только притворялся портом. Настоящего порта еще не было». Здесь их уже ждал Товия, еще один брат, тоже писатель и переводчик. Первым их домом стал Тель-Авив. Приезд в страну глубоко его взволновал. Момент прибытия он описывал как «вход в райские врата (...) Однажды я назвал это избавлением. Город и все, что в нем было, очаровали меня еще во время моего короткого визита перед переездом - я приехал на свадьбу брата Товии, первого сиониста в нашей семье». Мать могла эмигрировать в Мексику, вслед за двумя сыновьями, или в Израиль, вслед за Ицхаком. Семья выбрала Эрец-Исраэль. Здесь Амнон был покорен ивритом: «Иврит я завоевал штурмом - бурей сильных чувств, почти эротических. Это была любовь с первого слова (...) Когда слово “такси” сменилось словом “монит”, я был там; когда “инцидент” превратился в “тэкарит”, я был там (...) Читать я умел по молитвеннику и Пятикнижию. На этом фундаменте я построил свое владение обновлявшимся языком». Для человека из уважаемой, обеспеченной и образованной семьи переезд в новый город, переход на новый язык и жизнь в маленьких квартирах, как он это описывал, - «переход от огромных квартир там, в Билад-эш-Шаме, к тесным квартирам здесь» - были нелегким испытанием. Это был также переезд из большого города, Алеппо, в маленький и примитивный в те дни город. Вот как он описывал это: «Я знал, что слово “джамаль” по-арабски означает “красота”, но в миллионном городе с трамваями, откуда я приехал, я не видел ни одного верблюда». Уже в первый год он столкнулся с этническими предрассудками: «Год, когда я с горечью понял, что есть ашкеназы и сефарды, и что ашкеназы составляют подавляющее большинство и считают себя лучше всех остальных. Это было примерно за двенадцать лет до массовой алии, до того, как репатрианты, эта „магрибская соль“, заполонили страну и стали угрожать „соли земли“. Они еще и добавили перца в ашкеназское общество». Он был покорен пионерами и сионистами и хотел к ним примкнуть. Он учился в гимназии «Герцлия» и вступил в молодежное движение. Он жил сразу в нескольких мирах и рассказывал о них: «Дома мы говорили на трех языках и с гордостью принадлежали к трем культурам - еврейской, арабской и французской. Сион, Андалусия и Париж перетекали друг в друга и переплетались». И критиковал «первый еврейский город, западный в своем сознании, видении и еде», который свысока смотрел «не только на соседнюю Яффу, но и на все, что и на всех, кто приходил с Востока».
В 17 лет Амнон вступил в ПАЛМАХ в составе группы подготовки к жизни в кибуце Кфар-Гилади, созданной движением «Ха-Тнуа ха-Меухедет». В 1947 году он вместе с товарищами по группе основал кибуц Мааян-Барух. Он был одним из двух участников, прошедших подготовку на овцевода: «В Кфар-Гилади мы готовились создать в новом кибуце отару овец. Одним из двух был Сефи Ахали, погибший в бою за Наби-Юшу во время Войны за независимость в 1948 году, а вторым - я. При случае дешево купили у шиитов отару овец, а ухаживать за ней было некому. Передо мной стоял выбор. С одной стороны, у меня было официальное разрешение от группы подготовки учиться в университете и одновременно руководить всем иерусалимским отделением движения - крупнейшим отделением «Ха-Тнуа ха-Меухедет». Я с удовольствием занимался и тем и другим и совмещал это с ночами на постах в Нотр-Даме, с участием в бою за захват Мусрары и так далее. Я был и бойцом ПАЛМАХ, и инструктором движения, и руководителем его учебной работы, и студентом». После покупки отары стало ясно, что отвечать за нее придется ему. Он решил бросить учебу и вернуться в кибуц. В ретроспективе это было одним из лучших решений в его жизни. Вот что он рассказывал: «Думаю, я принял прекрасное решение. Боже упаси, если бы я его не принял. Прежде всего, я бы не встретил Хану. Это самая важная поворотная точка в моей жизни». Хана была любовью всей его жизни; он женился на ней, и к истории их любви мы еще вернемся.
В кибуце он обнаружил: «В стране есть арабы! И их много. Даже сегодня, живя в Галилейском пальце, легко забыть об этом. Болтовня о народе без земли, пришедшем в страну без народа, возмущала меня».
Миссия спасения Кетера
Христианские библеисты тоже считали Кетер точным и надежным библейским текстом. Многие из них просили разрешения сфотографировать Кетер, но члены общины отказывали и не позволяли этого сделать. Примером служит христианский исследователь Пауль Кале: «Рудольф Киттель и я надеялись заменить рукопись Ленинграда, служившую нам основой для Biblia Hebraica в ходе нашей работы, шедевром-кодексом самого бен-Ашера, хранящимся в сефардской синагоге в Алеппо. Этого не удалось сделать, поскольку владельцы кодекса [в Алеппо] и слышать не хотели о фотографической копии. Более того, личные обращения также не увенчались успехом». И все же одному христианину это удалось. Это был священник по имени Джозеф Сигал, миссионерствовавший в Сирии. В начале XX века он сфотографировал несколько страниц Кетера в обмен на то, что сфотографировал мудрецов общины. Еще одним человеком, которому удалось увидеть Кетер, был Ицхак Бен-Цви, посетивший Алеппо в 1935 году.
По мере усиления арабского национального движения в Сирии и обострения отношений между арабскими националистами и сионистами, а также во время Второй мировой войны, когда Сирией управляла французская администрация Виши, сотрудничавшая с нацистами, арабское национальное движение в Сирии набирало силу, а его отношения с сионистским движением становились враждебными. В это же время в Еврейском университете в Иерусалиме был создан «Библейский проект», целью которого было издать точную и безупречную редакцию Танаха. Исследователи «Библейского проекта» во главе с Иегудой Магнесом, президентом университета, искали авторитетную рукопись, на которой можно было бы основать наиболее точный текст, и выбрали древний и достоверный Кодекс Алеппо. Они обратились к Ицхаку Бен-Цви с просьбой попытаться спасти Кетер Арам-Цова от новой угрозы.
В 1943 году молодому еврею алеппского происхождения по имени Ицхак Шамуш велели явиться в администрацию Еврейского университета в Иерусалиме. Взволнованный приглашением, он пришел в комнату, где сидели два видных деятеля сионистского движения: президент университета господин Иегуда Магнес и член правления Еврейского агентства господин Ицхак Бен-Цви. Это была секретная встреча, и у них было важное поручение для Ицхака Шамуша - опасное для жизни. Ему предстояло пересечь опасную границу с Ливаном, под чужим именем сесть на поезд до родного Алеппо. Там он должен был убедить руководителей еврейской общины вывезти из города Кетер Арам-Цова и доставить его в Иерусалим. Уроженец Алеппо, Ицхак знал о Кетере и понимал, насколько трудна эта задача. Амнон Шамуш, его брат-писатель, впоследствии точно описал его душевное смятение и сомнения, терзавшие его несколько дней. Через несколько дней, жарким июльским летом, Ицхак пересек границу с Ливаном. Оттуда он поездом добрался до Алеппо и обратился к совету общины. После нескольких внутренних обсуждений решение было четким и однозначным: «Кетер не сдвинется с места». Не все согласились с этим решением. Группы образованной молодежи Алеппо - ровесники и бывшие друзья Ицхака Шамуша - пришли в ярость, поскольку понимали, что Кетеру небезопасно оставаться в Сирии. Они предложили Ицхаку обойти старейшин: «Ты скажешь нам номер вагона и купе, где будешь ехать, и вместо личного чемодана возьмешь большой пустой чемодан. Мы принесем тебе Кетер - его место в святом и безопасном Иерусалиме». Ицхаку эта идея не понравилась: «Я не стану его красть», - твердо ответил он. Вернувшись в страну, он явился к Ицхаку Бен-Цви и Магнесу и рассказал о своей поездке. Ответ Ицхака Бен-Цви он не забыл до конца жизни: «Жаль, что мы послали честного человека», - сказал тот, кто впоследствии стал вторым президентом Государства Израиль.
После того как Ицхак Шамуш вернулся без Кетера, Ицхак Бен-Цви написал Рахамиму Нахмаду, главе еврейской общины Алеппо, и настоятельно просил его обдумать предложение Ицхака Шамуша, выходца из этой общины, передать Кетер в Иерусалим: «Чтобы хранить его с величайшей заботой и подобающим почетом в сокровищнице народа, в Национальной библиотеке на горе Скопус». После первой миссии Ицхак Шамуш вновь отправился в общину Алеппо в сентябре 1943 года. На этот раз с ним был секретарь Еврейского университета Ари Эвен-Захав. Они приехали с другой просьбой: не вывозить Кетер, а позволить изучить и сфотографировать его на месте. Шамуш и Эвен-Захав вели долгие переговоры, и в конце концов руководители общины согласились разрешить профессору Кассуто приехать в Алеппо и изучать Кетер под их присмотром, но ни за что не соглашались позволить кому-либо фотографировать Кетер.
Профессор Кассуто был историком, раввином и библеистом. Он родился и вырос в Италии и служил раввином Флоренции. В 1925 году он оставил раввинский пост и начал академическую карьеру профессором иврита во Флорентийском университете. В 1939 году он приехал в Эрец-Исраэль и был назначен профессором библеистики Еврейского университета в Иерусалиме. В рамках своей работы по изучению Библии он опубликовал, среди прочего, комментарии к книгам Бытия и Исхода, а также был редактором «Библейской энциклопедии». В декабре 1943 года профессор Кассуто выехал из Иерусалима в Алеппо. Руководители общины Арам-Цова тепло приняли профессора Кассуто, но с подозрением проверили, нет ли у него фотоаппарата. Они приставили к нему охранников, которые сопровождали его в часы, когда он читал Кетер. Во время визита в Алеппо профессору Кассуто удалось изучать Кетер лишь несколько дней. Он вел дневник и описывал в нем свои впечатления о Кетере: «Кетер находится в деревянной коробке, обтянутой красной кожей... Книга испорчена сыростью, особенно в нижнем углу... На дополнительных страницах в начале и конце - рисунки золотом и красками... Масора записана обычным образом: малая масора - на боковых полях и между колонками. Большая масора - на верхних и нижних полях... Рукопись сохранилась не в очень хорошем состоянии... По меньшей мере несколько страниц повреждены сыростью, а по меньшей мере на нескольких страницах чернила во многих местах почти полностью исчезли... Переплет полностью разрушен, несколько грязных страниц оторваны». Профессор Кассуто успел задокументировать множество подробностей о Кетере и даже переписать его колофон. Он был последним исследователем, которому удалось увидеть Кетер целиком до пожара в синагоге.
Профессор Кассуто не пришел к однозначному выводу, что это действительно тот самый Кетер, на который опирался Рамбам, и Еврейский университет прекратил свои усилия. Позже выяснилось, что это и вправду была рукопись, которой пользовался Рамбам, но к тому времени было уже поздно...
Пожар в Алеппо и исчезнувший Кетер
Через два дня после провозглашения государства 29 ноября 1947 года, в городе начались погромы. Британский консул в Алеппо, видевший все своими глазами, сообщил посольству в Дамаске: «Группы погромщиков громили учреждения, дома и магазины евреев. Полиция и армия ничего не предпринимали, а несколько полицейских даже участвовали в грабеже. Беспорядки продолжались весь день, и только на следующий день губернатор направил силы, чтобы восстановить порядок и защитить еврейское имущество». Главный раввин общины Алеппо мудрец Моше Тавиль, живший напротив древней синагоги, рассказывал: «В полдень возле синагоги собралось много неевреев, они кричали: “Палестина - наша земля, а евреи - наши собаки”. После полудня толпа набросилась на синагогу и разрушила ее, а армия помогала ей. Через полчаса все сгорело. Вынесли сорок свитков Торы и сожгли их снаружи, поливая керосином и маслом». Три дня перепуганные евреи Алеппо не выходили из домов. Поиски среди обугленных руин древней синагоги показали, что Кодекс Алеппо исчез. Считали, что он сгорел вместе с остальными свитками Торы. В Израиль пришли известия, что Кетер поврежден и утрачен. Библеисты и раввины соблюдали траурную неделю.
Позднее писатель Амнон Шамуш вспоминал, как его брат Ицхак вошел домой с газетой в руке и прочел жене эти строки, держась обеими руками за голову и плача: «Что я сделал? Кетер сгорел и исчез, а я - куда мне теперь? Я совершил то, чего мне не простят». Самая древняя и самая важная книга сгорела и пропала.
Пастушеская компания Мааян-Баруха
Через несколько месяцев после погромов профессор Кассуто написал в газете «Гаарец» 2 января 1948 года: «Если опубликованные в прессе сведения соответствуют действительности, знаменитый Танах, гордость еврейской общины Алеппо, Танах, которым, согласно преданию, пользовался сам Рамбам, сгорел во время погромов, вспыхнувших несколько недель назад против евреев Алеппо. “Кетер Арам-Цова”, как его обычно называли, утрачен и исчез». Словно часовые шестеренки, которые вращают друг друга и в итоге приводят в движение стрелки, работа Амнона Шамуша овцеводом запустила несколько процессов, неожиданные результаты которых он обнаружит позднее. Среди пастухов, которых он собрал вокруг себя, были Нехемия Левцион, Эзра Садан, Нурит Говрин и Менаше Кадишман. Это была выдающаяся компания, и для некоторых из ее участников овцеводство повлияло на всю дальнейшую жизнь. Нехемия Левцион стал историком, исследователем Африки и ислама, деканом факультета гуманитарных наук Еврейского университета в Иерусалиме и главой Института Бен-Цви. На этой должности он оказал значительное влияние на историю Кетера, как станет ясно далее.
Позднее Эзра Садан занимал должности генерального директора Министерства финансов и Министерства сельского хозяйства, заместителя управляющего во Всемирном банке, был профессором-эмеритом сельскохозяйственного факультета Еврейского университета и возглавлял кафедру сельскохозяйственной экономики. В 1959 году он получил премию Брали за исследование в области овцеводства. Исследование, начавшееся в овчарне кибуца Мааян-Барух. Нурит Говрин впоследствии стала исследовательницей, писательницей, учительницей, лектором и получила статус профессора-эмерита кафедры литературы Тель-Авивского университета. Менаше Кадишман стал израильским художником и скульптором, лауреатом Государственной премии Израиля в области скульптуры. Сначала он раскрашивал овец, а впоследствии они стали центральным мотивом его картин на фоне израильских пейзажей. Как писал Амнон в стихотворении «Посещение выставки»: «Овцы Менашке - те же овцы, что и мои... Они блеяли мне со стен, и взгляд их глаз был живым и теплым».
Нет сомнений, что работа в такой компании приносила большое удовлетворение. Амнон описывает ее трогательными словами: «Нет ничего прекраснее в овчарне, чем сезон окота. Вечернее возвращение домой с отарой матерей в загон, где во дворе их ждали сотни ягнят - баранчиков и ярочек, было радостной пасторальной симфонией». Об этой компании идеалистов он пишет: «Настоящие овцеводы - именно так правильно называть тех, кто разводит овец, - были романтичными юношами и девушками, идеалистами и мечтателями. В памяти у них звучали главы Танаха. Мы держались благодаря тесному единству, укрепившемуся в стороне от большого сообщества... Все они видели себя прямыми продолжателями пастухов, о которых учили на уроках Танаха: Моисея, Давида, сына Иессея, Суламиты из “Песни песней” и ее возлюбленного, пасущего среди лилий, Рахили, пасшей овец Лавана, пророка Амоса, который был одним из пастухов Текоа, и прочих хороших людей. Мы считали себя их настоящими продолжателями».
Тайное путешествие в Иерусалим
Через несколько месяцев после известий о сожжении Кодекса Алеппо в Израиль прибыли беженцы от погромов в Алеппо и рассказали, что, вопреки сообщениям, Кетер не пропал и не сгорел. Руководители общины намеренно распространили слух, чтобы арабы не стали искать Кетер и не повредили его. С одной стороны, все вздохнули с облегчением, а с другой - тут же начали думать, как поскорее доставить Кетер в страну. Эти известия также успокоили измученную душу Ицхака Шамуша. Одновременно его стала преследовать гипотетическая мысль: а если бы я тайком вывез его с помощью молодых членов общины, а четыре года спустя начались бы погромы, разве каждый в общине не подумал бы и не утверждал, что Ицхак Шамуш вывез Кетер и собственными руками погубил общину? Более чем через десять лет после исчезновения Кетер появился в Иерусалиме в 1958 году и оказался на столе Ицхака Бен-Цви. Бен-Цви назвал этот момент «самым счастливым в моей жизни».
Амнон Шамуш рассказывал, что существует девять разных версий о том, кто спас Кетер и где его спрятали. С большой вероятностью известно следующее: в какой-то момент раввины Алеппо убедились, что место Кетера - в Израиле. Проблема была в том, что в те дни бежать из Сирии было чрезвычайно трудно, а те, кому удавалось бежать, уходили ни с чем, только в одежде, которая была на них. Вывезти большую книгу не представлялось возможным.
В истории появляется новый персонаж - еврей, торговец сыром Мордехай бен-Эзра Фахам, житель Алеппо с иранским гражданством. Его выслали из Сирии после того, как поймали на переправке евреев из Сирии в Израиль. Тайная полиция пытала его, а затем выслала в Турцию. Мордехай бен-Эзра Фахам попросил сирийские власти разрешить ему вернуться в Алеппо, чтобы продать свое имущество, собрать долги и покинуть Сирию. К удивлению всех, сирийцы дали ему разрешение. Именно этого случая и ждали руководители общины. Они поняли, что его законный выезд дал им возможность, которая больше не представится. Если ему разрешено вывезти имущество, возможно, удастся тайком вывезти вместе с ним и Кетер. Они тайно встретились с ним и передали ему Кетер. Всем было ясно, что риск огромен: если его поймают, ему, его семье и остальным членам общины грозят суровые наказания, а Кетер исчезнет навсегда. Семья Фахам выехала из Алеппо в Стамбул по пути в Израиль. Среди их вещей, внутри старой стиральной машины, был спрятан Кетер. Селина Фахам, жена Мордехая, рассказывала о случившемся: «Кетер был в тканевом мешке. Я нашла белую квадратную ткань, положила в нее Кетер, завязала и поместила в стиральную машину, а сверху положила мешок с семечками, лук и одежду». Так в 1958 году, более чем через десять лет после исчезновения и после тайного путешествия, занявшего около полугода, Кетер прибыл в Иерусалим. По прибытии его передали Шломо-Залману Шрагаю, бывшему мэру Иерусалима. Кетер пробыл ночь в доме Шрагая, после чего его передали Ицхаку Бен-Цви, занимавшему тогда пост президента страны.
Когда раввины Алеппо узнали, что Кетер оказался в руках государства Израиль, они подали на государство в суд, обвиняя его в присвоении рукописи. Суд проходил за закрытыми дверями, в полной секретности и вдали от глаз публики. В частности, истцы заявили: «По нашему мнению, священная корона Торы принадлежит общине выходцев из Алеппо, и это не подлежит изменению». На вопрос, почему же они передали ее представителю государства, они ответили: «Мы передали предмет человеку, который злоупотребил своим положением». Раввин Шломо Зафрани свидетельствовал, что передал Кетер господину Фахаму, чтобы тот передал его раввину Ицхаку Даяну, а не кому-либо еще: у Фахама не было на это разрешения. «Мы не хотим компромиссов - пусть закон пробьет гору». В решении суда, опубликованном в 2016 году, описываются предшествовавшие события: «Тогдашний президент государства господин Ицхак Бен-Цви, которому были переданы короны, вместе с почетным президентом общины выходцев из Алеппо в Израиле господином Меиром Ланьядо в 1962 году учредили при Иерусалимском региональном раввинском суде посвященный Кетеру Арам-Цова фонд, целью которого было хранение корон для обучения и исследований при сохранении их святости и религиозной ценности. В учредительном акте также было установлено, что доходы от корон, полученные за предоставление права на копирование, фотографирование, исследование и публикацию, пойдут на нужды общины выходцев из Алеппо в Эрец-Исраэль, ее раввинов, учреждений и бедных - на “содержание, жилье и любую финансовую помощь”, которую сочтет необходимой большинство попечителей и одобрит суд. Учредительный акт постановлял, что в совет попечителей фонда войдут тогдашний президент государства господин Ицхак Бен-Цви, а после него - каждый, кто возглавит Институт Бен-Цви и станет председателем совета попечителей; тогдашний главный сефардский раввин Израиля (ришон ле-Цион), гаон раввин Ицхак Нисим, а после него - каждый, кто займет эту должность».
Одновременно с судебным процессом Бен-Цви и представители общины выходцев из Алеппо в Израиле решили скрыть эту историю от широкой публики, чтобы не подвергать опасности членов общины в Алеппо, и временно поместить Кетер в запертый шкаф Института Бен-Цви. Только 20 октября 1960 года, на заключительном заседании конференции «Знание страны», Бен-Цви сообщил, что большая часть Кетера находится в Израиле в безопасном месте. Чтобы не раскрывать, как его доставили, он заявил, что тот был куплен у шведского торговца древностями. Кетер тридцать лет хранился в запертом обычном офисном шкафу. Все это время он был завернут в ткань, и со временем рукопись повредилась. Повреждения произошли в хранилищах института, поскольку сохранились фотографии Кетера, сделанные в разные годы. Ицхак Шамуш, душой привязанный к древней рукописи, пытался изменить положение, но его никто не слушал. Он пытался достучаться до высокопоставленных лиц, но ничего не помогало. Он умер в расцвете сил, в 55 лет.
Исправить несправедливость и рассказать обществу о значении Кетера помог его брат Амнон Шамуш. Амнон написал две работы, связанные с Кетером: одну - «Кетер: история Кодекса Алеппо», вторую - роман «Мишель Эзра Сафра и его сыновья». В октябре 2016 года он счел нужным опубликовать в газете «Гаарец» статью о различии между этими двумя произведениями, а заодно рассказал читателям еще одну увлекательную историю, косвенно связанную с Кетером. Он начинает статью так: «Читателю нелегко отличить вымышленный роман от академического исследования, если оба написаны одним автором. Именно это и побудило меня написать эту статью», - и продолжает: «Я постараюсь объяснить существенную разницу между моим романом и моим исследованием Кетера. Художественный роман “Мишель Эзра Сафра и его сыновья” я написал, когда голова была полна воспоминаний и сведений об общине Арам-Цова, в том числе о Кетере, который был ее главной гордостью. Еще подростком я знал его и дорожил им. Священный Кетер, пожар в древней синагоге, погромы и распад общины неизбежно должны были занять свое место в жизни семьи, о которой я рассказал в романе “Мишель Эзра Сафра и его сыновья”». Позднее по роману сняли телесериал из семи серий. Роман был написан в 1970-х годах.
Хана, миссия и писательство
Когда Амнон вернулся в кибуц заведовать овчарней, он встретил прекрасную Хану Сокель. Хана родилась в Вене и была вынуждена бежать из родного города после нацистской оккупации. Она происходила из богатой семьи. Ее отец, Шауль Сокель, был социал-демократом, юристом и активистом Всемирного еврейского конгресса. Он уехал из Вены в Лондон, оставив четкое распоряжение: «Собраться и готовиться к отъезду». Он ждал семью в Лондоне, где снял две комнаты в небольшом доме. Ее мать Эрнестина была стоматологом, завершила обучение психиатрии и стала центром ее мира. Из Лондона семья переехала в Нью-Йорк, и там Хана села на корабль и отправилась в Израиль, в Мааян-Барух, тогда как ее родители остались в Нью-Йорке. «Наша любовь разгоралась на медленном огне», - позднее описывал Амнон начало их отношений. Через некоторое время они поженились и отправились на миссию. Амнон передал управление овчарней Менаше Кадишману. Вместе с молодой женой, говорившей по-французски, как и он сам, он по поручению партии МАПАЙ отправился во Францию и Африку, чтобы содействовать алие евреев Северной Африки. «Мы готовили множество молодых людей к переезду в Израиль и жизни в кибуцах. Я пытался привезти их в кибуц, который, как я знал, был главным входом в израильское общество». Подготовка включала создание молодежных движений для африканских жителей, чтобы пробудить в них лидерский дух и социалистические убеждения. Там он узнал о практике женского обрезания. Он был потрясен и энергично боролся с этим обычаем - не меньше, чем за установление социалистического строя.
Вернувшись с миссии, он получил предложение выполнить опасное для жизни задание ради государства. «...Посреди ночи ко мне пришли двое сотрудников Моссада и сообщили, что провели расследование и решили: я подхожу для длительной разведывательной миссии в Сирии. Мне предстояло добраться до властей и лиц, принимающих решения, и срывать их планы, направленные против Израиля. Они сказали, что провели тщательную проверку и знают, что мой арабский - местный сирийский, а мои способности подходят для высших кругов партии Баас. Они попросили согласия моей жены и кибуца. К моему огромному удивлению, жена сказала, что нельзя отказываться от такого предложения, что наш сионизм обязывает согласиться. Секретариат кибуца, напротив, колебался и заявил, что отправить меня в миссию может только решение общего собрания... Сотрудники Моссада сказали, что знают, что такое общее собрание, и что сплетни, которые разойдутся после него, погубят и меня, и мою миссию. Обсуждение на собрании для них было исключено. Мы вздохнули с облегчением - я, моя жена Хана и члены секретариата кибуца, разрывавшиеся между национальным долгом и судьбой семьи, стоявшей у истоков кибуца». В конце концов эту миссию взял на себя Эли Коэн, которого схватили и повесили, да будет благословенна память о нем.
Лишь в сорок лет Амнон Шамуш полностью посвятил себя писательству. «Все эти годы я знал, что смогу по-настоящему творить, только когда освобожусь для писательства. Я откладывал творчество, чтобы оставаться членом кибуца. Если бы в 1955 году я сказал, что хочу освободить время для писательства, это был бы первый шаг к тому, чтобы меня выгнали из кибуца. На меня смотрели бы как на паразита... Все писатели моего поколения, поколения ПАЛМАХ, ушли из кибуца, чтобы посвятить себя писательству: Аарон Магед, Моше Шамир, Амир Гильбоа... В сорок лет я отправился учиться в Иерусалимский университет - ивриту и английскому языку и литературе, - и это стало для меня прорывом в писательстве». О своем писательском таланте он говорил: «Иврит я завоевал штурмом - бурей сильных чувств, почти эротических. Это была любовь с первого взгляда». Позже Шимон Перес написал о нем почти теми же словами: «Твои отношения с ивритом - это ухаживание, любовь и взаимность. Ты добиваешься ее, а она изящно и страстно отдается тебе, покоренная твоим пером».
Еще работая в кибуце, он выпустил первую книгу - детскую, «Ледники и колокольчики». Его первая книга для взрослых, «Моя сестра - невеста», вышла в 1974 году, вызвала большой резонанс и стала бестселлером, разойдясь тиражом в сто тысяч экземпляров - по тем временам это было поразительно много. Четыре года спустя вышла книга «Мишель Эзра Сафра и его сыновья», тоже ставшая бестселлером и основой для телесериала. «Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что не смог бы написать “Мишеля”, если бы не родился и не вырос на Востоке, и не смог бы написать его именно так, если бы не покинул его». Он получил немало премий: «Два жюри, не знавшие друг о друге, на одной и той же неделе решили наградить меня: жюри Иерусалимской премии имени Агнона и жюри премии за творчество при премьер-министре. Получение премии за творчество было обусловлено тем, что я целый год посвящу только писательству. Я спросил в кибуце, и мне ответили: конечно. Получай премию и пиши. Так у меня появился целый год, чтобы только писать. Это была мечта, о которой я не смел говорить, не говоря уже о том, чтобы просить об этом кибуц. Целый год писать! За год непрерывного писательства я успел невероятно много. Кроме того, два моих романа хорошо продавались, и в кибуце сказали: тебе стоит сидеть и писать, это приносит больше, чем твоя зарплата в Министерстве образования. Я стал профессиональным писателем, и тогда началось мое серьезное творчество».
После книг «Мишель Эзра Сафра и его сыновья» и «Кетер» Амнон надеялся получить Государственную премию Израиля, хотя понимал, что ему ее не дадут из-за критики, которую он опубликовал в 2012 году в «Едиот ахронот» под заголовком «Премия половине Израиля». Он писал: «И вот День независимости. Один из его кульминационных моментов - церемония вручения Государственных премий Израиля. Десять лауреатов. Все десять - ашкеназы. Не нашлось ни одного сефарда или восточного еврея, достойного премии. Премия половине Израиля... Сердце болит. Свет меркнет. Если бы только это было мое сердце. Я знаю, что речь идет о сердцах половины жителей этой страны. Ее созидателей и строителей».
Писатель и банкир: имя Сафра
Вскоре после публикации книги «Мишель Эзра и его сыновья» Амнон рассказал нам следующую историю: «Персонаж Мишеля полностью вымышлен. Он был создан как собирательный образ образованного, богатого, проницательного и уважаемого восточного еврея. Оглядываясь назад, возможно, он стал антитезой популярному Салаху Шабати, которого я любил и который подчеркивал бедность и примитивность».
«Выбор фамилии “Сафра” был спонтанным и очевидным. Я и представить не мог, что это создаст проблемы». Затем он рассказывает, что произошло: «Хотя я описал довольно богатую и уважаемую семью, она была во много раз менее значительной, чем настоящая семья Сафра, стоявшая на вершине пирамиды не только в Алеппо. Эдмонд Сафра, старший брат, мой земляк и ровесник, считался самым богатым евреем в мире. Однажды, после выхода книги, этот Эдмонд возмутился и пригласил меня в свой офис в Женеве, пытаясь добиться, чтобы я изменил фамилию героя и убрал из книги фамилию Сафра». Так начинается история отношений Амнона, кибуцника, с семьей Сафра - семьей банкиров-олигархов - и самым влиятельным ее представителем, Эдмондом.
«Я пришел в роскошный офис, который напоказ отличался скромностью, в своей лучшей кибуцной одежде, взволнованный встречей с вершиной мировой пирамиды, связанной с Алеппо и известной своей способностью добиваться всего, чего пожелает. После нескольких вежливых, приветственных и дружеских фраз Эдмонд сразу перешел к делу: “Мне не нравится, что ты без разрешения и без необходимости пользуешься моей фамилией - мягко говоря. Мы должны это изменить”. Я спокойно объяснил ему, что художественная литература во всем мире использует подлинные фамилии, подходящие к месту действия». Так Амнон пытался успокоить Эдмонда. «Он потерял терпение и решительно сказал: “Я хочу, чтобы ты изменил фамилию в своих книгах и чтобы фамилия Сафра больше никогда у тебя не появлялась. Я знаю, что сейчас печатаются тысячи экземпляров романа. Я готов купить и уничтожить все напечатанное и оплатить новое издание твоего произведения с другой фамилией, которая тебе понравится. И дело не только в сглазе!” Он достал чековую книжку и с силой швырнул ее на стол. Я понял, что это объявление войны. Я сказал ему: “Дорогой месье Сафра, я знаю, что это чековая книжка, но поверьте, в жизни я ничего подобного в руках не держал. Я кибуцник, как бы странно это ни звучало для вас. Я пишу не ради продаж и заработка”».
«„Браво тебе“, - отозвался он по-алеппски, на смеси французского и арабского, одновременно похвалив и высмеяв меня. Его натянутая улыбка мне не понравилась. Я понял, что нужно сменить тактику. Тихо сказал ему: „Представляете, какой шум и подозрения может вызвать в Израиле и общине выходцев из Алеппо такой мой шаг?! Возникнут подозрения и теории заговора: что заставило писателя - впервые в истории литературы - уничтожить тираж в десятки тысяч экземпляров?“ Из присущей ему вежливости Эдмонд перевел разговор на другую тему, словно показывая, что мой последний довод его убедил, и спросил, зачем такой человек, как я, растрачивает свою жизнь в кибуце. Прощаясь и пожимая мне руку, он с улыбкой спросил, не сможет ли он однажды купить кибуц: „Я слышал, что кибуцы процветают, а их дети разбегаются“, - сказал он, к моему удивлению. Примерно так и сохранилась в моей памяти встреча в Женеве. Я вошел дрожа, а вышел приободренным. Угроза „что скажут люди“ перевесила». Конечно, как и всякая история, связанная с Кетером, эта тоже не обходится без тайны: некоторые связывали ее с Кетером и требованием сменить фамилию в книге. Амнон позаботился об опровержении: «Покойный Эдмонд Сафра умер странной смертью, запертый и защищенный сверх всякой меры в своем пентхаусе в Монако в 1999 году. Из-за множества сложных систем безопасности он не смог выбраться и спастись от огня, охватившего его комнаты. Каждый, кто связывает его горький конец с предосудительными поступками, которые он совершил при жизни, ужасно несправедлив к честному и щедрому человеку».
Тайна недостающих страниц
Амнон Шамуш сыграл важную роль в том, чтобы история Кетера стала известна. Он писал: «После смерти Бен-Цви Кетер, если и не канул в Лету, то оказался в подвале института. По иронии судьбы широкая публика узнала о его существовании и значении лишь благодаря вымышленному телесериалу, полному историй, придуманных писателем, который никогда не видел Кетер и не исследовал его». Речь идет о сериале «Мишель Эзра Сафра и его сыновья». Второй раз он стал причиной публикации книги благодаря следующей истории: «В 1980-х годах институтом руководил мой друг юности, профессор Нехемия Левцион, один из легендарной компании овцеводов Мааян-Барух, которую возглавлял я. Я пришел и к нему и сказал: “От тебя я жду действий. Я не отстану от тебя”. Я имел в виду, что он должен рассказать широкой публике о Кетере». Он продолжает: «Прошло несколько недель, и он вызвал меня к себе. К моему удивлению, он ответил мне тем же: “От тебя я жду действий, я не отстану от тебя. Я не нашел исследователя, который взялся бы за эту работу и рассказал обществу о значении Кетера, о том, что в нем есть и чего в нем не хватает. Мои предшественники тоже искали такого человека и не нашли. А лично я в данном случае предпочитаю, чтобы исследованиями и расследованиями занялся писатель: то, что выйдет из-под его пера, дойдет до тысяч и десятков тысяч людей, а не только до горстки ученых. Ты и есть этот человек!” - закончил он». Затем он описывает условия: «Он знал, насколько чувствителен я к теме Кетера, и устно и письменно пообещал мне: а) полную академическую свободу; б) выдающегося ассистента в этой области; в) ежемесячную выплату кибуцу в течение года; г) параллельное издание на английском. Условия б) и в) были выполнены. И дружба тоже сохранилась. Все к лучшему». «Я потратил около четырех лет на книгу “Кетер: история Кодекса Алеппо”».
Когда кажется, что история подошла к концу, возникает новое загадочное дело - убийство и огромные деньги. Вот в чем дело: вскоре после прибытия Кетера в Израиль выяснилось, что президенту его передали далеко не целым. Тщательное исследование показало, к всеобщему изумлению, что отсутствует около трети страниц. Прибывший Кетер состоял из 294 пергаментных страниц из 487, которые были в полном кодексе. Поразительно, что отсутствовала вся Тора, кроме последних глав книги Второзакония; также пропали последние страницы Кетера, в том числе часть «Песни песней», книги Екклесиаста, Плача и Есфири, а также книги Даниила, Ездры и Неемии. В других книгах Пророков и Писаний тоже не хватало нескольких страниц. Кроме того, отсутствовали страницы масоры и грамматических заметок, находившиеся в начале и конце Кетера и содержавшие сведения о его написании, посвящении и выкупе у врагов. И по сей день многие пытаются выяснить, где находятся остальные страницы. Сгорели ли они, были ли украдены или проданы? Эти вопросы побудили ряд исследователей попытаться точно установить, когда пропали страницы. Во главе группы стоял Рафи Ситон (при рождении Сетахон), в прошлом высокопоставленный сотрудник разведки и тайных служб, служивший в ЦАХАЛе, ШАБАКе и Моссаде. В прошлом Рафи участвовал в поиске и приобретении свитков Мертвого моря сразу после Шестидневной войны. К нему присоединился Эзра Кацин, оба они - гордые уроженцы Алеппо. По их утверждению, Кетер, вероятно, был похищен представителями Института Яд Бен-Цви. Они назвали ответственным за исчезновение страниц Меира Банияху, много лет возглавлявшего институт. Вокруг этих исследователей собралась группа людей, получившая название «Подполье Кетера»; они превратили поиски Кодекса Алеппо в дело всей жизни. Среди них - писатели Мати Фридман и Ифат Эрлих, увлеченные величайшей загадкой еврейской рукописи. Вместе с кинорежиссером Ави Дабахом, правнуком хранителя Кетера в Алеппо, они переворачивают каждый камень, пытаясь проследить судьбу важнейшей рукописи Танаха, которая исчезла. Ави Дабах также снял фильм «Утраченный Кетер», в котором запечатлены попытки найти пропавшие части. Загадочности делу добавляют свидетельства и находки, появляющиеся в ходе расследования. Одно из важнейших свидетельств принадлежит Меиру Мусайоффу, известному торговцу древностями. Однажды к нему в гостиничный номер пришли двое учащихся иешивы с чемоданом и показали около ста страниц Кетера. Меир Мусайофф не сомневался, что это подлинные страницы Кетера. Запрошенная молодыми людьми сумма была торговцу не по карману. Через две недели торговца, который предложил Мусайоффу страницы Кетера, нашли мертвым в гостиничном номере в Иерусалиме, а чемодан исчез.
У Амнона Шамуша была другая версия: «Я исходил из предположения, что почти все Пятикнижие забрал один человек, тогда как отдельные отсутствующие страницы и тетради из других книг Кетера достались нескольким людям. Они хранили их как амулеты, сувениры или плату от небес за риск, на который шли, скрывая Кетер от властей»... Его довод подкрепляет тот факт, что за эти годы удалось добиться двух успехов: целую страницу из Книги Хроник нашли у семьи выходцев из Алеппо в Нью-Йорке и присоединили к Кетеру. Обнаружилась и еще одна зацепка: обрывок страницы из книги Исхода хранился в США в кошельке одного из выходцев из Алеппо и служил ему своего рода амулетом.
В 1986 году круг замкнулся. Алеппский кодекс, возвращенный в Иерусалим, занял подобающее ему место в величественном здании «Храма книги» в Музее Израиля. В 2016 году ЮНЕСКО признала Алеппский кодекс культурным достоянием мирового значения. Есть и интернет-сайт, где можно увидеть Алеппский кодекс.
Жизнь писательства и любви
Амнон опубликовал около двадцати пяти книг самых разных жанров: рассказы, романы, детские книги, стихи. В его книгах затрагиваются такие темы, как эмиграция, жизнь евреев в мусульманских странах до создания государства, евреи Алеппо и насильственно крещенные евреи Испании. Некоторые его книги переведены на английский, испанский и арабский языки. В старости зрение Амнона сильно ухудшилось, почти до полной слепоты, но он продолжал заниматься литературным творчеством, диктуя секретарше. Не лучшим было и его материальное положение, и Амнон не стеснялся говорить об этом публично: «Я пенсионер без пенсии, потому что в кибуце не отчисляли деньги на пенсию. Литературные журналы не платят, а деньги мне нужны, но мой труд не ценят». Его слова вызвали общественный резонанс, и многие призвали Министерство культуры позаботиться о пожилых деятелях искусства.
О большой любви Амнона и Ханы мы узнаем после смерти Ханы, когда Амнон уже почти ослеп, из двух необычных книг: «Доброе утро, Альц Хеймер» и «Письма к Хане». Обе посвящены его возлюбленной Хане. Первая сосредоточена на его жизни рядом с женой в годы, когда она страдала болезнью Альцгеймера. Книга написана в форме дневника. В ней он говорит, что секрет того, как супругу справиться с этой бедой, - «любовь, не зависящая ни от чего, более зрелая, более цельная, понимающая, что путь весь в ухабах». Каждое утро он рассказывает ей о ее прекрасных воспоминаниях, и это на мгновение приносит ей радость. Это напоминает фильм «Дневник памяти» («The Notebook»), рассказывающий о любви Ноя и Элли: в больнице Ной читает пожилой Элли, страдающей деменцией.
Вторая книга - это сборник писем, большинство из которых он написал ей после ее смерти. Время от времени он публиковал письма в газете «Маарив», а потом собрал их в книгу. Она была единственным адресатом его писем - прекрасных писем о любви и тоске, от которых разрывается сердце, но которые одновременно его исцеляют. Через два месяца после ее смерти он пишет ей:
16 мая 2016 года
«Через неделю, 23 мая, мы отметим без тебя, но в твоем присутствии, нашу 66-ю годовщину свадьбы. День рождения нашей семьи, который был и будет важнее любого личного дня рождения. Впервые без тебя. Мы встретились в Мааян-Барухе в сентябре 1947 года, в новом кибуце, в судьбоносное для государства время. Та невидимая рука, что привезла девятилетнего мальчика из Алеппо в Тель-Авив и Галилею, перенесла и тебя из Вены в школу-интернат в Англии, а потом - в Нью-Йорк на флотилии кораблей, подвергавшихся бомбардировкам. Оттуда ты отплыла на корабле в Палестину, в Эрец-Исраэль, и в Верхнюю Галилею, чтобы мы встретились у входа в кибуцную столовую. Я тогда рассказал тебе, что оказался в кибуце случайно, а не в Еврейском университете в Иерусалиме, где учился в те дни... Кибуц случайно купил стадо овец в Ливане, и собрание кибуца решило отозвать меня домой, чтобы я организовал овцеводческое хозяйство, а учебу пока отложил. Если бы я не согласился прервать учебу и работу инструктором и вернуться в кибуц, мы бы не встретились. Помнишь, как часто мы рассказывали друг другу о чуде судьбы, которая нас свела? Я спрашиваю тебя, помнишь ли ты»,
Сирийский пастух и девушка из Нью-Йорка
Несмотря на романтическое описание первой встречи, знакомство Ханы и Амнона прошло не совсем гладко. Оба с самого начала знали, что хотят быть вместе, но мать Ханы была не в восторге от их союза. И, пожалуй, ее трудно винить, если судить по его забавному рассказу: «Самый большой поворот в моей жизни произошел весной 1950 года. В кибуц, которому было всего два года и где я пас овец, приехала очаровательная девушка из Нью-Йорка. Пионерка, активистка и инструктор движения «Ха-Боним», выпускница Нью-Йоркского университета. Ее родители остались в Нью-Йорке. Наша любовь разгорелась небольшим, но ровным пламенем. Началась в столовой, достигла расцвета на гумне и завершилась в семейной комнате. Через несколько месяцев мы решили пожениться. Хана написала матери короткое письмо и сообщила, что собирается выйти за меня замуж. Больше всего встревоженную мать зацепило слово Syrian (из Сирии). Во втором письме, пытаясь дополнить рассказ и успокоить встревоженных родителей, Хана добавила слово shepherd (пастух). Мать, врач-психиатр, срочно отправила телеграмму мужу - члену Сионистского конгресса и посланнику Всемирного еврейского конгресса, который выступал перед еврейскими общинами Южной и Центральной Америки. В телеграмме была короткая фраза: «Наша дочь сошла с ума, она хочет выйти замуж за сирийского пастуха». По правде говоря, и я бы встревожился, узнав о незнакомом сирийском пастухе со странной фамилией, который на несколько лет младше моей драгоценной дочери... Мы поженились, не дожидаясь ничьего разрешения, а до встречи встревоженных родителей с сирийским пастухом прошло немало времени. Впервые я встретился со встревоженной матерью во время подготовки во Франции. Нас, пару франкоговорящих инструкторов, послали готовить североафриканскую молодежь - от Египта до Марокко - к жизни в кибуце. Первая учебная коммуна, куда мы приехали, называлась «Ла-Глиниер» и находилась рядом с захолустным городком Ла-Бастидет на юге Прованса. Сельская жизнь во Франции поразила нас своей примитивностью, отсталостью и сонливостью - она так отличалась от современной, кипучей жизни в израильском кибуце. Мать Ханы в спешке приехала к нам, чтобы увидеть, в какую жизнь сирийский пастух увозит ее дочь. И действительно, она увидела старую ферму, где воду из колодца во дворе поднимали парой ведер - одно вверх, другое вниз, а скот и жильцы жили бок о бок, в тесном соседстве. Она не могла поверить своим глазам, увидев, как мы моемся возле примуса: на нем стояла жестянка, полная воды, и мы поливали себя этой водой из пустых, вымытых консервных банок. Мы ели в скромной столовой, конечно же вместе с воспитанниками, из жестяных тарелок и кружек, в условиях, как в кибуце в первый месяц его существования. Встревоженная мать наняла такси, съездила в соседнюю деревню и вернулась с маленькой сковородкой на одно яйцо, которая хорошо подходила к примитивной печке, лопаткой и еще несколькими необходимыми предметами домашнего обихода, которые ей с трудом удалось найти в лавке захолустной деревни. Мы изо всех сил старались развеселить нашу гостью, которая застала нас своим внезапным визитом. Среди шуток и смеха, помогавших нам справиться с неловкостью ситуации, встревоженная мать бросила дочери еще одну жемчужину: you cradle robber (охотница за юнцами). Неясно, на кого она сердилась больше - на соблазнителя-пастуха или на легкомысленную дочь. Но до главного мы еще не дошли. Робко, с трепетом мы сказали ей, что Хана беременна. Все ее воспитание и медицинские знания словно испарились, и она твердо заявила: «Моя дочь не будет рожать в таком месте!» Не прошло и часа, как после короткого разговора на иврите мы решили, что женщина из Нью-Йорка права. Мы договорились, что перед родами Хана поедет к ней в Нью-Йорк, чтобы родить нашу старшую дочь. Так и случилось».
Эта история, рассказанная в комическом тоне, тем не менее обнажает межэтнические противоречия. Амнон хорошо понимал напряженность в отношениях между ашкеназами и мизрахим в Эрец-Исраэль, и эта тема часто звучала в его произведениях.
Он продолжает: «Примерно за шесть месяцев до родов Хана села в Париже на самолет и отправилась в Нью-Йорк. Авиакомпании не разрешали беременным женщинам летать после этого срока. Вечером перед отлетом мы стояли в садах Версаля и записывали на бумаге, лежавшей на перилах, возможные имена для мальчика и девочки. Первым именем для девочки было Галия, и так ее зовут до сих пор. Первым возможным именем для мальчика было Хагай - так звали моего друга, с которым мы вместе пережили Войну за независимость в осажденном Иерусалиме. Двадцать лет спустя Галия выбрала себе в Мааян-Барухе жениха по имени Хагай. Записка с двумя списками хранится у нас».
Письма из-за моря
В Нью-Йорке Хана беременна, разлука, тоска и желание дают о себе знать, и мы можем заглянуть в ее письма к нему:
Нью-Йорк, 3 июля 1951 года
«...Мой глупыш, я ужасно тебя люблю и очень рада, что у меня в животе наш ребенок. Живот скучает по твоим рукам - все тело тоскует по чудесным прикосновениям моего Амнона. Я почти каждый день ношу красную рубашку для беременных - и каждый раз жалею, что ты не можешь воспользоваться отсутствием рукавов, чтобы добраться до самых чудесных мест. Помнишь их?»
Родилась дочь Галия, Хана стала матерью, а Амнона рядом нет, и Хану захлестывает тоска. Она пишет ему:
«Мой Амнон, мой любимый Амнон,
Амнон, Амнон, я больше не могу без тебя. Я схожу с ума от тоски. Хочу, чтобы ты поскорее оказался рядом. Со мной и с Галией. Я очень часто вижу тебя во сне (и не других мужчин, негодник ты этакий), и каждый раз, когда смотрю на Галию (а в течение дня бывает мало мгновений, когда я на нее не смотрю), думаю о ее отце, нашем замечательном Амноне, который так далеко и не может ее видеть, не может смотреть, как она день за днем растет. И я ужасно, ужасно жалею, что оставила его и уехала так далеко - а потом вспоминаю, что обещала не жалеть, но сдержать это обещание очень трудно».
А он отвечает трогательным письмом, полным тоски:
Сардалис, понедельник, 18 июня 1951 года
Хана, Хана, Хана, Хана,
С самого утра я сдерживаю слезы, но теперь уже не могу - они прорвались. Не знаю, что со мной происходит. У меня ужасно болит грудь. Еда не лезет в горло. Что-то внутри натянулось и вот-вот лопнет. Ты мне нужна, Хана. Я не могу без тебя.
Я так тебя люблю. Это просто сводит с ума. Я никогда себе не прощу, что, когда мы были вместе и я мог любить тебя, быть рядом и черпать в тебе любовь, любовь и еще раз любовь, я этим не воспользовался. Мне не хватало времени на тебя, и я еще и причинял тебе боль».
В другом письме, когда, как ей кажется, он отвечает не так быстро, как следует, она его отчитывает:
«Амнон, я волнуюсь. Почему ты так давно не писал? Мне трудно поверить, что ты не написал, потому что не получил от меня письма. Если завтра письма не будет, думаю, я отправлю тебе телеграмму. Спокойной ночи, скверный и вредный человек. Напиши своей Хане и Галие, которые скучают по тебе днем и ночью. А если уж тебе непременно снятся женщины, то хотя бы следи, чтобы они были одеты.
Твоя Хана».
Письма Хане после её ухода
Хана умерла 15 марта 2016 года. Душа Амнона, связанная с душой любимой, продолжала рассказывать ей истории об их общей жизни и о том, что происходило с ним после ее ухода. В одном из первых писем, написанных ей после ее смерти, он говорит: «Есть желание и душевные силы жить и творить. Пока все мое творчество сосредоточено в письмах к тебе. А с другой стороны - понимание и осознание, что тело изнемогает и болит».
«Я вхожу в спальню на цыпочках, чтобы, не дай бог, не разбудить тебя, и только тогда передо мной встает действительность: тебя нет в постели. Я тихо ложусь, смотрю и убеждаюсь, что твоя левая рука не тянется ко мне. Я коротко говорю с тобой, но теми же словами, которые связывали нас, и терпеливо жду, когда ты придешь ко мне во сне. Ты приходишь, и сны приходят, а снотворное делает свое дело. Все стирает».
Эти письма полны жизни, страсти, телесной любви в старости. Ханы уже нет, он ослеп, но любовь все еще жива, и смерть ей не властна.
В мае 2016 года он пишет:
«Моя Хана,
Сегодня утром, как и каждое утро последние два месяца, я лежал в постели, то просыпаясь, то снова проваливаясь в сон, и вздрагивал от волнения, услышав, как ты зовешь меня по имени. Такое «Амнон», которое всегда звучало из твоих уст мягко и неповторимо. Это происходит каждый день. Я просыпаюсь примерно в шесть утра и лежу с тобой до восьми, до времени умывания и завтрака. Разговоры у нас односторонние, как ты приучила меня за последние двенадцать лет. За последние годы, когда ты еще была рядом физически. Твоя болезнь, отнявшая воспоминания у памяти, а слова у твоих уст, превратила меня в неутомимого болтуна... Тогда и сейчас. Моя затуманенная память пропускает последний месяц, когда щеки у тебя осунулись, и помнит, видит их полными и мягкими, жадно принимающими ласки пальцев, губ и даже носа и отвечающими на них - назло Альцу Хеймеру, который отчаянно тебя ревнует».
Доброе утро, Альц-Хаймер
Пока у Ханы развивалась болезнь, сам Шамош постепенно терял зрение, почти до полной слепоты. Хана читала ему газету. Каждое утро они получали «Гаарец», а по выходным Хана брала приложение о культуре и литературе и книжное приложение и читала ему статью за статьей. Через час она забывала, что уже читала ему, и снова принималась читать, а Амнон с удовольствием слушал ее снова и снова. Амнона охватило чувство неотложности: нужно было запечатлеть то хорошее, что было, и то, что должно было прийти, несмотря на его собственные проблемы со здоровьем. Когда Хана вела себя странно, нелогично или агрессивно, он направлял гнев и досаду на созданного им вымышленного персонажа - человека по имени Альц и по фамилии Хеймер. В начале книги «Доброе утро, Альц Хеймер» Амнон пишет:
«Хане, любви всей моей жизни
На протяжении целых семи лет, счастливых и наполненных тревогой и надеждой, каждое утро я открывал глаза и вслух говорил жене, лежавшей рядом: «Доброе утро, Хана!» А про себя, молча, добавлял (на самом деле, про себя и про него): «Доброе утро, Альц Хеймер!» Я относился к нему как к человеку по имени Альц и по фамилии Хеймер, который всерьез угрожает разуму Ханы и нашим долгим, безупречным отношениям. Я заявил ему, что собираюсь бороться с ним всеми силами тела и души и остановить его на узкой территории, которую он сумел захватить, - в области кратковременной памяти. Там он захватывал власть постепенно, но полностью. А дальше, сказал я ему молча, я не позволю тебе проникнуть в самое главное - в когнитивную часть мозга Ханы. Мозга, который я знаю больше 60 лет. Мозга, который обогащал меня и приносил мне огромное счастье. Острого ума, полного мудрости, здравого смысла, знаний и чувства юмора. Я относился к нему как к территории, принадлежащей мне, куда не войдет ни один чужак. Даже ты, господин Альц Хеймер!»
Даже когда болезнь прогрессировала и приближался ее конец, он пишет: «Я начинаю писать эти строки по окончании праздников Тишрей 5772 года. Сегодня мне ясно, что мы вступаем в новую эпоху. Альц Хеймер заставит нас понять, что проник во все области мозга и что нам придется подстроиться под него, а не наоборот. Его поведение стало агрессивным, захватническим и вселяющим отчаяние. Поэтому я чувствую необходимость писать сегодня и завтра об этих семи прекрасных годах, когда мы вновь влюбились друг в друга, несмотря на ее ограничения и мои ограничения (потерю зрения), которая добавилась в середине этого семилетнего периода. Мы вновь влюбились, понимая и сознавая, что находимся в третьей трети жизни. Что мы удостоились долгих лет и заплатим за это. Что смиримся с этой платой, потому что выбора нет. Мы смирились с ограничениями и окружили их юмором и любовью. Мы дополняли друг друга. Каждое утро она ясно и разумно читала мне газету, а я терпеливо и с юмором отвечал на утомительные вопросы, которые повторялись десятки, если не сотни раз. Конечно, она забывала, что уже задавала тот же вопрос три минуты, час и два часа назад, каждый день весь месяц или весь год».
Любовь и жажда, что остались
Амнона тревожило, что будет после его ухода. Он не хотел верить, что большая любовь уйдет вместе с ним, и вот что он пишет:
Понедельник, 20 июня 2016 года
«Моя Хана, весна подходит к концу, и ее атакует изнуряющее израильское лето. Днем я погружен в чтение и письмо, мне помогают люди, которых ты хорошо знала. Каждый день в 23:00 я слушаю новости и иду спать. С тобой. Все начинается с воспоминаний, которые колеблются между грустью и галлюцинациями. Я засыпаю буквально с тобой: твой образ мерцает во тьме за моими закрытыми глазами. Даже за пределами галлюцинаций мы с тобой лежим всего в нескольких сотнях метров друг от друга. Расстояние, которое можно пройти пешком. Ты покоишься с миром. Я не нахожу покоя. Стараюсь приучить душу и тело к новому положению вещей. Нелегко. Сомневаюсь, что так можно жить день за днем. Ночь за ночью. Все тянется. Ночные часы, часы одиночества, часы раздумий. Мне хорошо в часы письма, которые пока укрепляют нашу связь. Мне кажется, я близок к разгадке вечной человеческой тайны - что происходит в загробном мире. Ты уже поняла, какое будущее ждет наши умершие души? И поверь, первое, что я хочу разгадать, что мне не терпится узнать, - есть ли шанс встретить тебя и начать новую главу нашей совместной жизни. Ни левиафан, ни дикий бык, ни девы, ни ангелы с белыми крыльями. Только ты и я. Я и ты. Клянусь жизнью! Вернее, смертью!».
Кибуцник в конце жизни, Амнон знал, что не сможет оставить наследникам имущество. Как писатель, он, казалось бы, должен был оставить им духовное наследие. Те, кто хорошо его знал, не удивились, что он завещал им «множество несовершенств», как он объяснил в интервью сайту кибуцев в 2007 году: «Самым большим удовлетворением для меня и моей жены Ханы в жизни здесь была наша борьба за то, чтобы сделать все лучше. Я бы не хотел лишать этого удовлетворения своих внуков. Если бы нам удалось исправить мир, что осталось бы внукам? Я рад, что оставляю внукам множество несовершенств. Вместе с болью и радостью я оставляю им и вызов - все исправить. В одном из стихотворений я написал: «Одни завещают сыновьям жажду. Другие завещают дом». Я завещаю жажду - пусть трудятся, чтобы ее утолить. Я завещаю им жизнь, полную постоянной ежедневной борьбы за лучшую жизнь, такую, какой жил сам».
Амнон Шамош умер в апреле 2022 года, через шесть лет после Ханы, в возрасте 93 лет. В момент смерти его окружала любящая и преданная семья.
תגובות
עדיין אין תגובות.