За плечами - священная цель, на устах - прекрасный иврит, в глазах - мечта. Ицхак Эпштейн Порой кажется, будто все существующее было всегда. Но это не так. В те времена не было учебных программ, а на иврите не говорили повсеместно: он оставался языком молитвы и изучения священных книг. Ицхак Эпштейн был революционером, новатором и первопроходцем, одним из тех людей Первой алии, кто мечтал о великом и воплощал свои мечты в жизнь. Он приехал в Землю Израиля не как лингвист или педагог, а как рабочий. Но вскоре понял, что его призвание - не только обрабатывать землю, но и возвращать иврит к жизни.
Человек миссии
Эпштейн плыл против течения, но всегда действовал ради общего блага. Где бы он ни замечал, что некому «взять на себя ответственность», он сам становился таким человеком. В Цфате, Рош-Пине, Метуле и даже в греческих Салониках Эпштейн с чувством призвания брался за дело, и его влияние ощущалось повсюду, куда бы он ни приезжал.
Он был необычен не столько своими поступками, сколько тем, как он их совершал. Он требовал от себя большего, чем от учеников, и добивался точного, живого и красивого иврита. Эпштейн верил в силу языка и видел в нем национальное, культурное и образовательное средство.
Ицхак Эпштейн родился в конце 1862 года в религиозной семье в небольшом городке Литвы (ныне Беларусь). Любовь к ивриту он перенял у отца, Нахума, преподававшего этот язык, а сионистский пыл - у старшего брата Залмана, одного из первых проповедников движения «Хибат Цион» и сионизма. В своих воспоминаниях Ицхак писал: «С юных лет во мне проявилась склонность к преподаванию. Истина приносила мне радость, а объясняя ее другим, я испытывал радость вдвойне».
Подростком Эпштейн отправился учиться в большой город Одессу. Одновременно он продолжал изучать иврит и читать еврейскую литературу под руководством писателя Моше Лейба Лилиенблюма. В 21 год он начал изучать сельское хозяйство и примкнул к тем, кто верил, что сельский труд создает нового человека - более здорового, честного и связанного с землей. Впервые Ицхак увидел берега страны в 1886 году, когда приехал сюда в составе группы из шести молодых людей, отправленных одесским движением «Ховевей Цион» за счет барона Ротшильда. Они должны были освоить сельское хозяйство, а затем обучать новых поселенцев вместо французских инструкторов. Сначала шестеро приехали в Зихрон-Яаков, где Эпштейн расчищал поля от камней и прокладывал дорогу вверх по склону к поселению. Из Зихрон-Яакова он перебрался в Рош-Пину и начал работать в питомнике цветов и декоративных растений в Йесод-ха-Маале, предназначенном для парфюмерного производства. Под его руководством там трудились десятки рабочих из Цфата, в основном выходцев из восточных общин. У них он выучил арабский. Через четыре года Эпштейн перешел к преподаванию. Он женился на Рахель, дочери Йосефа Вайденфельда, своей ученице из Рош-Пины, и стал учить детей в галилейских поселениях Рош-Пине, Цфате и Метуле.
Учитель иврита
В те годы разговорный иврит только начинал возрождаться. Учителей иврита было мало, да и книг не хватало. Эпштейн решил, что преподавание - его призвание, хотя в сельском хозяйстве платили больше. Позже в воспоминаниях он написал: «Я никогда не учился в начальной школе и ничего не читал о воспитании и преподавании, психологии, методике преподавания. Наука о воспитании и ее история для меня еще не родились». Он сам придумал, как учить ивриту и как говорить на нем, а также ввел в иврит новые слова, среди них: наследственность, деятельность, наблюдение, чувствительность, явление, сознание, рельеф, активный и пассивный, функционировать.
Ицхак Эпштейн не выносил употребления иностранных слов в иврите: «Смешение языков вызывало во мне нечто вроде чувства безобразия, я ненавидел гибриды... Иностранный язык нужно преподавать, наблюдая за окружающим миром, так, чтобы ученик в какой-то мере усваивал не только слова и выражения, но и новые впечатления, новые и проясненные понятия». Он перенял восточное произношение и учил «ивриту на иврите». Результаты были впечатляющими. Все восхищались учениками, которые благодаря ему говорили с чистым и правильным произношением, и слава о нем разнеслась повсюду. Ему предлагали немало преподавательских должностей. Когда он учил в Метуле, к нему приезжали ученики даже из таких дальних мест, как Зихрон-Яаков, Рош-Пина, Иерусалим, Хайфа и Мишмар-ха-Ярден.
Но не в преподавании «иврита на иврите» состояло своеобразие Ицхака Эпштейна, а в попытке учить ивриту с помощью песен. Он не стал ждать, пока поэты напишут ему стихи, а композиторы положат их на музыку. В своей книге Эпштейн опубликовал пять детских песен, которые сам сочинил и положил на музыку для учеников школы в Рош-Пине. Эти песни распространились среди учителей и вошли в программу первых еврейских детских садов в стране.
Эпштейн заботился и о галилейском говоре, который показан в пьесе Шломо Шавы «Золотые дни». Уже в начале пьесы появляется галилеянин, приехавший в Яффо и беседующий с местным жителем по имени Мишка:
Галилеянин: Простите, господин, где здесь столовая? / Мишка: Что? / Галилеянин: Столовая, место, где едят. / Мишка: Слышу, ты галилеянин, один из тех чокнутых? / Галилеянин: Я из Галилеи, но не чокнутый. / Мишка: Скажи «дом» (בית, «байт»). / Галилеянин: Дом (בית, «байт»). / Мишка: Скажи: «Мухи кружатся в молоке» (הזבובים מסתובבים בחלב). / Галилеянин: Мухи кружатся в молоке (הזבובים מסתובבים בחלב). / Мишка: Упрямый галилеянин.
Самой заметной приметой галилейского говора было произношение буквы «бет» как [б], а не [в]. Фраза «Мухи кружатся в молоке» стала известной в ишуве шуткой. Как и диалекты других языков, эта манера произношения не складывалась постепенно, а была придумана горячим воображением Ицхака Эпштейна. Он требовал всегда произносить букву «бет» как [б], а не [в]. «Нас учили выделять согласные при произношении», - объяснял один из его учеников. «В школе старались научить нас произносить буквы «бет» и «пе» как [б] и [п], а не как [в] и [ф]. Собственно, я не очень понимаю почему. Думаю, хотели придать жителям Галилеи особый оттенок. Так говорили в поселениях, и мы почти до сих пор так говорим».
Ицхак Эпштейн был из тех, кто никогда не бывал доволен своими достижениями, сколь бы значительными они ни были. Это побуждало его постоянно учиться и совершенствоваться. В 1903 году он отправился учиться в Лозаннский университет в Швейцарии, где специализировался на психологии и педагогике, чтобы улучшить свои методы преподавания. Пять лет спустя общество «Коль Исраэль хаверим» (Всемирный еврейский союз) пригласило его возглавить крупный талмуд-тора в Салониках. За два года это учреждение превратилось в современную школу, в основе которой лежало обучение на иврите. Его лекции в клубах восхищали слушателей прекрасным ивритом, а также безупречным французским. Эпштейн не ограничивался школьными стенами: он устраивал мероприятия и наполнял жизнь города сионистским духом. Молодежь тянулась к нему, и многие под его влиянием переехали в Землю Израиля. Это был недолгий, но яркий период. Жители Салоник называли его «эпштейновской эпохой» и вспоминали о ней с любовью.
Ицхак Эпштейн занял почетное место в израильском пантеоне не только как выдающийся учитель и воспитатель, но и как один из первых, кто письменно поставил вопрос об отношении к арабам, живущим в этой стране.
«Вопрос, оставшийся незамеченным»
В то время важнейшим и наиболее влиятельным журналом был ежемесячник «Ха-Шилоах». «Ежемесячное периодическое издание о литературе, науке и жизненных вопросах», - так определил его Ахад-ха-Ам, бывший редактором журнала. Его читали за чашкой чая: издание финансировал Клонимус Зеэв Высоцкий, крупнейший российский производитель чая, преданный сторонник «Хибат Цион» и горячий поклонник Ахад-ха-Ама. В 1907 году Ицхак Эпштейн опубликовал статью «Вопрос, оставшийся незамеченным», вошедшую в израильский канон.
Статья начиналась так: «Среди трудных вопросов, связанных с идеей возрождения нашего народа на своей земле, есть один, равный по значению всем остальным: вопрос о наших отношениях с арабами. Этот вопрос, от правильного решения которого зависит возрождение нашей национальной надежды, не был забыт - он совершенно исчез из поля зрения сионистов, и в своей подлинной форме почти не оставил следа в литературе нашего движения». Далее Эпштейн отмечает: «С тех пор как возникло национальное движение и до нынешнего дня сионистские деятели не переставали интересоваться устройством страны и ее законами, тогда как вопрос о живущем в ней народе, о тех, кто обрабатывает ее землю и является ее подлинным хозяином, так и не был поднят ни в практической деятельности, ни в теории... Мы уделяем внимание всем делам нашей страны, обо всем рассуждаем и спорим, все восхваляем и порицаем, но забыли об одной пустяковой вещи: в нашей желанной стране живет целый народ, который укоренился здесь сотни лет назад и никогда не собирался покидать ее». Эпштейн проводил такую параллель: «Когда мы ощущаем всю силу любви к родине - к земле наших отцов, мы забываем, что и у народа, который живет здесь сейчас, есть чуткое сердце и любящая душа. Араб, как и любой человек, крепко связан со своей родиной». (Рекомендую прочесть статью сегодня, с исторической дистанции: возникает ощущение, будто ее написал пророк.) Те же идеи Эпштейн высказывал двумя годами ранее в докладе перед обществом «Иврия», приуроченном к созыву Сионистского конгресса в Базеле.
Следы этой статьи можно обнаружить у лидеров сионизма, пришедших позже. Все лидеры сионизма, влиявшие на политические взгляды со времени создания государства, имели одну общую черту: они представляли себе еврейское государство как многонациональное или даже как государство в рамках более широкого объединения, например в составе Соединенных Штатов Америки. В статье, опубликованной в газете «Рассвет» в 1926 году, Жаботинский разъяснял: «Будущее Палестины должно быть оформлено в юридическом отношении как двунациональное государство... И не только Палестины. Любая страна, где есть этническое меньшинство, даже самое малочисленное, согласно нашим глубочайшим убеждениям, должна быть дву-, трех- или четырехнациональным государством». В 1930 году Бен-Гурион написал в статье «Предпосылки определения государственного устройства в Земле Израиля»: «Земля Израиля будет федеративным государством... так, чтобы в какой бы то ни было период в стране не установилось господство арабов над евреями или евреев над арабами».
И все же, когда авторы Закона о национальном государстве написали, что «Государство Израиль является национальным государством еврейского народа» и что «осуществление права на национальное самоопределение в Государстве Израиль принадлежит исключительно еврейскому народу», это показалось логичным. Всем ясно, что Израиль - национальное государство еврейского народа, а создание «еврейского государства» было целью сионистского движения с момента его возникновения.
Его наследие поколениям
В 1926 году в немецкой колонии в Хайфе родился внук Ицхака Эпштейна - сын его дочери, пианистки Тхии, и ее мужа Давида Штайнберга, сына Йехиэля Михаэля Штайнберга, основателя черепичного завода «Красный дом». Когда супруги попросили Ицхака предложить имя для новорожденного, он назвал его Алуф, а фамилию Штайнберг перевел на иврит как Харевен. Впоследствии Алуф Харевен служил в разведке АМАН, «Моссаде» и Министерстве иностранных дел. (Алуф был женат на писательнице Шуламит Харевен, их дочь - писательница и журналистка Гиль Харевен.)
В 1905 году Ицхак Эпштейн предупреждал: «Не следует дразнить спящего льва. Одна искра вырвется наружу - и вспыхнет пожар, который не погасить». Харевен видел в этом сбывшееся пророчество и отмечал, что его дед понимал: «Рано или поздно перед нами во всей остроте встанет проблема отношений с арабскими соседями, и решать ее нужно, признавая права соседнего народа... Признавая арабов народом, с которым нам необходимо прийти к соглашению, иначе мы окажемся в состоянии тяжкой вражды с ними. Признавая, что еврейское заселение причиняет арабам страдания, поскольку они лишаются своих земель, и понимая необходимость справиться с этими страданиями и попытаться найти решение».
Алуф Харевен унаследовал от деда не только имя, но и его гуманистическое мировоззрение. Спустя восемьдесят лет после речи деда Харевен написал, что большинство поднятых в ней вопросов по-прежнему актуальны: «Нам все еще приходится добиваться признания соседнего народа и его бед, бороться с невежеством и предрассудками в отношении арабов и наших отношений с ними».
Алуф Харевен написал много книг и статей об отношениях арабов и евреев в Израиле и об иудаизме. В некоторых из них он выразил мечту о создании «государства человека», где человеческое достоинство будет в центре отношений между всеми его составляющими: мужчинами и женщинами, новыми репатриантами и уроженцами страны, израильтянами и иностранными рабочими, силами безопасности и гражданами, евреями и арабами, гражданами Израиля и соседями-палестинцами.
Свою статью Харевен завершил вопросом: «Будет ли наше будущее насильственным конфликтом по образцу Боснии, где разные национальные и религиозные группы жестоко противостоят друг другу, или гражданским миром по образцу Финляндии - государства финского народа и всех его граждан, где шведское меньшинство на равных и действенно участвует в гражданской жизни и царит гражданский мир?» «Это главный и самый трудный вопрос, который стоит перед Израилем на пороге XXI века».
Вернувшись в страну из Салоник после Первой мировой войны, Ицхак Эпштейн уже был доктором литературы и педагогики, известным как в стране, так и за ее пределами. Его назначили директором семинарии Левински, но вскоре он отказался от почетной должности: его путь был путем посланника, а не начальника. Он вернулся к своей любви - ивриту - и посвятил себя его совершенствованию. В газете «Давар» он вел ежедневную колонку, цель которой состояла в том, чтобы улучшать язык и исправлять распространенные ошибки в разговорном и письменном иврите. Когда была основана Иерусалимская радиостанция, его пригласили читать в эфире по вечерам пятницы. Долгие годы его приятный голос и традиционный напев сопровождали чтение недельной главы Торы и хафтары.
Ицхак Эпштейн был современником, соратником и верным продолжателем дела Элиэзера Бен-Йехуды по возрождению языка. Элиэзер трудился над возвращением языка к жизни, а Ицхак Эпштейн посвятил всю жизнь исправлению речи и возрождению произношения. Но, в отличие от Элиэзера Бен-Йехуды, Эпштейн не получил заслуженного признания.
Ицхак Эпштейн умер в 1943 году в возрасте 80 лет и был похоронен на Масличной горе. Его именем названы семинария для воспитательниц детских садов в Иерусалиме и улица в Тель-Авиве.
תגובות
עדיין אין תגובות.